Художник Николай Жолобов воскрешает погибшую деревню Жолобёнки.

Когда я сказал ему, что, в моём понимании, он входит в тройку лучших вятских художников (Самсонов, Тучков, Жолобов), Николай насчёт Самсонова согласился («гений!»), а Тучкова назвал «самодельщиком». И сформулировал: «У меня, в отличие от Тучкова, есть школа (русского реализма). У меня - мышление примитивиста, но школа сдерживает. Я создаю нечто среднее - между реализмом и примитивизмом, но ближе к примитиву».

В том-то и дело: примитив Тучкова бескомпромиссен, а жолобовский - с компромиссом. Николай вообще осторожен (и даже боязлив): это пиши, а вот про это не пиши, фотку с рябиновкой не ставь, чтоб не подумали чего. Я начинаю подозревать, что уровень таланта определяется степенью внутренней свободы от чужого мнения, степенью бесстрашия. И всё-таки в лучших своих картинах Жолобов если не безоглядно свободен, то приближается к безоглядности.  

Утраченное

Николай Жолобов в Кирове отчаянно ностальгирует по утраченной гармонии своего детства в деревне Жолобёнки, как Марк Шагал в Париже - по родному Витебску. В детстве и коты были учёными, и коровы - оранжевыми, и кони летали, как Пегасы. А уж колхозная-то жизнь как бурлила на празднике сенокоса! Какой там сталинизм, об чём это вы?

А в реальности, как вспоминает Николай, его отец под угрозой раскулачивания отдал трёх своих лошадей в колхоз, трое отцовых братьев сбежали в Сибирь, но их поймали и сгноили в ГУЛАГе. В 43-м отец погиб при бомбёжке эшелона (ехал после ранения на фронт). В войну в Жолобёнках голодали, брат и сестра Коли умерли при рождении, брат Лёня - от перитонита, а сам Коля выжил только за счёт коровы. Он в чём мать родила сосал вымя. Есенин: «Кленёночек маленький матке Зелёное вымя сосёт». Жолобов: «Я вскормлен коровой Симой, как Ромул и Рем - волчицей».  

С семи лет Коля объезжал лошадей (всего объездил восемнадцать). «Я лошадей понимаю лучше, чем людей. Лошадь люблю сильнее, чем женщину. Лошадь - добрая, трудолюбивая, от неё хорошо пахнет. С удовольствием лежал бы с ней в постели (гипербола!)».

Голодуха длилась до 50-х, а после смерти Сталина мама сказала детям: всё, кормить вас больше не могу. И Николай уехал в Халтуринское физпед­училище. Года два висел на «шведской стенке», выпрямлял позвоночник, стал перворазрядником по лыжным гонкам. Потом - на спортфаке Кировского педа - достиг первого разряда по гимнастике, но в сальто сорвался с перекладины, разбился, и на этом спортивная карьера кончилась. Резко ушёл в живопись. Это наследственное: мать и отец раскрашивали дом к Первомаю, мама расписывала прялки.

Из общего котла

Сначала писал доярок и трактористов. В 66-м Валерина Миронова - «красивая женщина!» - послала Жолобова по путёвке обкома комсомола в колхоз «Рассвет» (слободское село Карино) для создания картины на зональную выставку. Командировочные - 120 рублей. Николай жил на полевом стане, питался из общего котла, орудовал вилами. Колхозники сказали: «Наш!».

А бригадир Шайхула приказал: раз ты - художник, то пи­ши! И Жолобов написал «Ночь на полевом стане» (картина куплена за 800 рублей Худфондом России). И с девушками вроде не гулял, но однажды ночевал в стогу с Нуриёй, секретарём комсомольской ячейки. Уверяет, что просто обнимал, говорил «люблю». А утром её отец Аухат сказал: у нас это не принято, тебе лучше уехать...

Нурию Аухатовну Жолобов встретил через 25 лет. Про то, как сложилось у них дальше и как она, врач, спасла его от .., Николай просил не писать. Ладно, не буду.

За колхозную тему Жолобов и принят в Союз художников (1980). Перед перестройкой при­шлось клепать - по заказу правления местного СХ - портреты членов Политбюро. И восемь Лениных (по 1800 рублей - хорошие деньги). Но главная его «колхозная» картина - «Пра­здник сенокоса» (1986) - далека от соцреализма: там на домах, наряду с портретом Сталина, красуется и портрет коровы, то есть налицо фантастический элемент, да и сама манера письма слишком экспрессивна и декоративна для официального советского стиля. Мессидж тоже ревизионистский: спасибо товарищу Сталину и корове Си­ме за наше счастливое детство!

По словам Жолобова, цвету он научился у Артамона (Леонида Артамощенко) в 66-67-м, а потом сбил его на декоративный путь Александр Самсонов, вернувшийся в 80-х из Питера. «Если бы не Самсонов, я бы мог стать заслуженным художником России, как Поликарпов. Но не хочу рыпаться ни в заслуженные, ни в «народные». Левитан не был заслуженным художником Российской империи».

Жалею, зову, плачу

Когда город достаёт Николая, он уезжает в родные места - в деревню Климины. В полутора километрах Жолобёнки - семь пустых домов. В Климиных из восьми домов заселены два. Там у Жолобова дача. Встаёт в шесть утра, идёт в окрестности на этюды, пишет по семь часов в день. Местные не зовут его по имени, кличут «Художник»: уважают, что не бездельник.  

- У меня боль в душе оттого, что такие прекрасные селения заброшены, люди ушли или погибли от тоски, от пьянки, от ста­рости. Я ненавижу Советскую власть - и ту, и эту. Она загубила веками сложившийся деревенский уклад. Всех разогнали, а сейчас приезжие - как дачники. Я тоже дачник. Боюсь писать пра­вду: она слишком черна. Если пи­сать Родину, то придётся повторять «Последний день Помпеи» Брюллова. Поэтому пишу сны, полёты, праздники, воображаемое - воскрешаю потерянную деревню. Я не авангард, я ре­тро. Я человек прошлого. Будущего не знаю. Настоящее не люблю. Мне жилось лучше, когда я за деньги писал Политбюро. А сейчас на панель, что ли, идти продаваться, как проститутка? Наплевать, что мне грозит бедность. Я люблю Родину и обездоленный народ, поэтому пишу для них. Я ошибся, что стал писать де­коративно: в декоративности можно потерять смысл. Поэтому сейчас возвращаюсь к классическому реализму, но на более высоком витке - в духе Шиш­кина, Левитана, Коровина... 

Этот монолог Жолобова я записал в его мастерской на Набережной Грина. Рядом трудилась его жена-художница Нелли Зубарева. «Спасительница моя! Спасает меня из всех передряг, как в детстве корова Сима. У нас с Нелли хороший тандем», - сказал Николай и прочёл вслух Рубцова: «Пока ещё не ведома беда, И так спокойно двигаются  тени, И тихо так, как будто никогда Уже не будет в жизни потрясений...»   

Михаил Коковихин

Жолобов Николай Александрович род. 7.12.1938 в д. Жолобёнки (по документам - Жолобяне) Оричевского р-на в зажиточной кресть. семье. Физпедуч-ще в Халтурине (1958). Спортфак КГПИ (1961). Рядовой ракетных войск в Казахстане (1962-65). Худ. отделение КУИ (1970). Учился год у Артамощенко (1966-67). Работал тренером ДЮСШ, худ.-оформителем нововят. ДК «Труд». С 1978 преподаёт в КХУ. З/плата - 1500. Пенсия - 3600. Аренда мастерской - 2000. Член СХ (1980). Атеист. Картины - в КХМ, в частных коллекциях Германии, Франции, США. С 1-й женой Розой (учительницей истории) жил 18 лет. Со 2-й женой Нелли - с 1980. Дочь от 1-го бр. Элли Роженцова (в бизнесе). Внучка Олли. Пристрастия: Бунин, Тургенев, Толстой, Чехов, Гоголь, Чайковский, Мусоргский, Левитан, Туржанский, рябина на коньяке. Периодически бросает курить («курение - худшее из зол»).